...нельзя Самарру обойти.
Название: Последний Джинн
Автор: НатаЛи
Бета: -
Рейтинг: NC-13
Статус: закончен
Размер: мини
Жанры: Lime, мистика, сказка
Пейринг: Жасмин / Алладин, Жасмин / Джинн
Дисклеймер: Джинны упоминаются в мусульманстве, потому из ежинобожных религий выбираю именно эту.
читать дальше
1.
Я помню сотворение мира, яростную схватку пламени и воды, и в этом противостоянии я был рожден. Огонь даровал страсть, вода - облик, и, когда Титаны пришли на землю, я взял сторону людей, существ слабых и безвольных, обреченных без нашей помощи на вымирание. Именно мы, Джинны, дети Стихий, повергли Титанов. Не оттого, что любили человеческий род, но для того, чтобы ни одно существо, в воздухе или в воде, на земле или под землей, не смело возноситься выше нас.
Народы поклонялись мне, слабые покорно опускали головы под моим взором. Я держал в руках судьбы никчемных людей и распоряжался ими, следуя своим прихотям. Кровь сражений, пьянящее вино побед и лучшие женщины - я брал, что хотел, по праву сильнейшего.
Но время шло, и с его течением явился посланник, о котором мы давно ведали, но не желали признавать. Он пришел из пустыни, в его жилах текла благородная кровь, но человек был страшен не этим. Плоть от плоти людской, он был смертен, но ведал жизнью вечной, ибо в нем жила вера.
Сулейман – пророк Аллаха, правитель, принявший Его не только в тленных книгах и безответных молитвах. Он просил Аллаха о помощи, и Создатель даровал безграничные силы своему рабу, и мои братья оказались бессильны.
Когда они пали, пришел мой час. Передо мной предстал Сулейман, и я впервые узнал равного себе. Я открыл ему геенну огненную, но Сулейман, смеясь, шел сквозь пламя, и огонь не тронул его: так сильна была слепая вера человека в то, что Аллах, сотворивший Джиннов, дал также оружие нас повергнуть.
На хитрости он отвечал мудростью, на все удары отвечал с такой силой, что я, так и не покоренный, не мог более встать на ноги, ибо он лишил меня ног. Глумясь,
Сулейман подошел к искалеченному телу.
Знаю: он прочитал такую ненависть в моих глазах, что невольно отступил, опустив меч.
«Признаешь ли ты себя побежденным?», - спросил тогда Сулейман.
«Никогда!», - я плюнул дымящейся кровью на его белоснежные одежды. - «Отруби мне голову, и ты освободишь дух. Рано или поздно, с помощью Аллаха или Иблиса, но я вернусь, и тогда моря покраснеют от крови предателей, а твоя голова послужит кубком для вина…»
Но Сулейман был мудр. Он знал, что нет власти над теми, кто отказывается принять свое поражение.
Сквозь сгущающиеся тени смерти я следил за человеком: Соломон ушел для того, чтобы вернуться с книгой и лампой для курений. Он преклонил колена и обратился к превосходящим его силам. Он умолял, заклинал, требовал, и слова - бесполезные в устах безбожника - превратились с грозное оружие пророка.
Сулейман не был способен уничтожить меня, но мог даровать забвение. Заточить в сосуд, закрыть воском и наложить свою печать: единственное, что удержало бы Джинна.
Я просил и угрожал тем, кто свидетельствовал мое поражение. Мои воины и мои женщины, те, которых я одарил богатством, славой, властью – мои предатели и мои палачи. Никто не пришел на помощь.
Разгоняя застилавший сознание туман, я поклялся, что выполню любые желания того, кто освободит меня.
Ни один.
2.
Я очнулся ото сна на берегу моря, у моих ног лежал испуганный юноша. Я понял, что оказался свободен волей случая: несчастный бедняк сломал печать, не подозревая о последствиях своего деяния.
Но я помнил клятву и потому согласился служить юноше, познавая тем временем новый мир. День за днем я, изумляясь, изучал жизнь вокруг: новые земли, богатства, страны, новая вера в новых домах. Не осталось и следа от былых разрушений и почивших правителей.
Не изменились только люди. Я видел вокруг те же пороки, что и сотни лет назад: жадность, злоба, ненависть, прелюбодеяние. Предательства.
Все они - мужчины, женщины и дети - были глубоко мне противны.
Алладин - так называли моего невольного спасителя - не вызывал во мне особого отвращения, не более прочих. Я знал его породу: беспечный и глупый человек, чрезмерно падкий на славу, золото и развлечения. Алладина любили женщины: словно мух на сладости, их неудержимо влекла красота и веселый нрав молодого преступника. Да, Алладин промышлял воровством, пока ему не посчастливилось найти волшебную лампу – но какое мне, Джинну, до этого дело?
Я одаривал его деньгами и драгоценностями – главной страстью юноши, по временам наблюдая за опасными, как любил хвастать Алладин, приключениями. Детские забавы бездарного мальчишки… И все же я по-своему привязался к этому безобидному, себялюбивому существу, испытывая нечто вроде отеческой снисходительности к избалованному, но в сущности не злому ребенку.
Я полагал, что так будет продолжаться долго: Алладин был молод, а развязать клятву могла только его смерть. Нарушать же слово я не хотел: боязливое уважение вора меня вполне устраивало, я не желал ничего менять.
До поры до времени.
3.
Алладин все чаще засматривался на дворец султана, и его горящие глаза выдавали не только мечты о драгоценностях, спрятанных в бездонных хранилищах сокровищницы.
Я видел подобное и раньше: юноша был влюблен. Алладин по-прежнему проводил ночи с разными женщинами, его душа принадлежала не им.
Наконец, он все же решился обратиться к своему Джинну с просьбой. Я не удивился, узнав, что Алладин позарился на единственную дочь султана, ведь столь высокая цель тешила тщеславие самовлюбленного глупца.
Юноша хотел проникнуть во дворец, минуя стражу, и, как только вышла луна, я сделал его невидимым для посторонних и перенес в сад, где гуляла его возлюбленная.
«Жасмин», - тихо окликнул Алладин. Так я узнал, как ее звали. Имя хрупкого белого цветка с вяжущим, сладким ароматом.
Девушка испуганно вскрикнула, но тут же с облегчением рассмеялась, узнав в незнакомце Алладина. Торопливый, легкий разговор достиг моего слуха: она умоляла вора не подвергаться опасностям и уйти. Со смутным разочарованием я понял, что Жасмин неравнодушна к красивому юноше, иначе в ее голосе не читалась бы столь страстная тревога за его жизнь.
Алладин привлек Жасмин, и, удерживая ее за руку, поведал обо мне. Привычный к людской глупости и трусости, я ожидал слез, но девушка только с любопытством рассматривала пугающее нечеловеческое обличье последнего Джинна.
Ее мягкие, бархатные глаза лани таили в себе мерцающие темные воды. Я с удивлением и страхом увидел в них женскую силу созидания, которая заставляла нас, Джиннов, раз за разом искать себе смертных жен. Природа женщины, полностью противоположная разружающей сути Джиннов - любовь ко всему сущему, редкий, бесценный дар поистине светлой души.
Когда Алладин заговорил о столетиях заточения, нежная рука Жасмин осторожно коснулась моей щеки в бесконечно ласковом жесте: она пожалела меня! Меня, презиравшего весь человеческий род; меня, который не щадил никого и ничего, никогда не ожидая подобной милости.
«Несчастный Джинн», - шепнула Жасмин, и этот шепот отозвался в моем окаменевшем сердце так, как не отзывались в нем ни желание, ни ярость, ни боль.
Поздно ночью, охраняя сон Алладина, я мог думать лишь о Жасмин, я был полон ею.
С мучительной ясностью каждое мгновение встречи проходило перед внутренним взором. Я снова и снова слышал ее приглушенный голос, выдающий скрытые грани своевольной, страстной натуры. Я видел большие, раскосые к вискам черные глаза Жасмин, полные чувства, смягченные состраданием даже ко мне, последнему из достойных ее ласки.
С возрастающей тоской я наблюдал, как Жасмин не может отвести глаз от низкого, лживого вора. Щемящая боль заполнила сердце, когда я разгадал ее беззаветную веру в Алладина - в пустого, недостойного человека. Это была вера, перед которой рушатся горы - это была любовь.
Но вот Алладин берет ее за руку, осторожно снимая покровы струящихся одежд, и я вижу перед собой Жасмин - всю ее. Гибкий стан, тяжелые полушария груди под невесомой голубой тканью, округлые сильные бедра, которых еще не касался мужчина, точеные черты смуглого лица, чувственные полные губы… Она похожа на статуэтку из черного эбонита: безукоризненная работа Небесного Мастера.
Она прекрасна, и прочие слова только унизят ее - пока что неосознанную, полудетскую, игривую - власть красоты.
Я задыхался от нахлынувших чувств, стремительно увлекающих в безнадежную тьму желаний. Но увы: словно окаменев, я не двинулся, пока зависть и ревность терзали душу. И сейчас, вспоминая ту ночь, каждое движение Жасмин, каждый жест, предназначенный не мне, ранят также глубоко.
К счастью, пытка была недолгой: Алладин, осмелев, потребовал поцелуй, и девушка убежала, полная смущения и страха перед самой собой - перед готовностью отдать юноше все, что бы он ни попросил.
4.
Не прошло и дня, как вор вновь обратился за моей помощью. На этот раз Жасмин в страхе за возлюбленного просила перенести их прочь из Аграбы. Я создал ковер-самолет, я сам был тем ковром, послушно распростершись у ее ног, по мне ступала Жасмин и именно мне она благодарно улыбнулась – о, если бы только эта улыбка не была наградой за встречу с Алладином!
Пользуясь любой возможностью, самым тонким намеком, движением, интонацией голоса, опираясь на огромный опыт знания человеческой природы, я жадно познавал Жасмин, лихорадочно выискивая в ней неизбежные изъяны - лекарство от моей безнадежной страсти. И... не находил.
Капризная, лукавая, дерзкая, упрямая – я надеялся, что это отвратит меня от девушки, но она лишь стала желаннее. И все же я был счастлив, безумно, бесстыдно счастлив, что Творец отважился на создание моего совершенства.
И, словно в насмешку, Аллах отдал драгоценную жемчужину в руки, недостойные касаться песка, по которому она ступала. Принцесса, дочь султана, дорогой и красивый трофей - вот то, что питало низкое чувство Алладина.
Но Жасмин верила словам вора, многократно повторенным другим женщинам, а потому убедительным, и это приносило мне боль едва ли меньшую, чем осознание того, что не мои руки касаются ее.
***
Я охраняю покои принцессы, и стража не слышит те звуки, что невольно свидетельствую я.
Я стараюсь не думать, что происходит там, за расписными закрытыми дверями, страшась представить себе сплетенные тела любовников, самые интимные ласки, самые сладкие стоны.
Я не хочу видеть, но ясно представляю искаженное страстью лицо Жасмин и ее невольную - не улыбку - но животный оскал откровенного наслаждения.
Я боюсь, что это сильнее меня, и каждое мгновение сдерживаю безумное желание убить Алладина, погрузить руки по локти в его тело и рвать зубами плоть.
Но я люблю тебя, Жасмин, и потому, как верный пес, покорно охраняю покои.
Я никак не могу отогнать навязчивую, соблазнительную мысль. Я думаю о глубоких молчаливых водах океана, о рыбах, пожирающих еще теплое тело, о лукавой улыбке Жасмин, о быстротечных годах, полных счастья обладания ею.
Сложно ли будет изобразить Алладина?
Я так люблю тебя, Жасмин.
И однажды я сломаюсь.
Автор: НатаЛи
Бета: -
Рейтинг: NC-13
Статус: закончен
Размер: мини
Жанры: Lime, мистика, сказка
Пейринг: Жасмин / Алладин, Жасмин / Джинн
Дисклеймер: Джинны упоминаются в мусульманстве, потому из ежинобожных религий выбираю именно эту.
читать дальше
1.
Я помню сотворение мира, яростную схватку пламени и воды, и в этом противостоянии я был рожден. Огонь даровал страсть, вода - облик, и, когда Титаны пришли на землю, я взял сторону людей, существ слабых и безвольных, обреченных без нашей помощи на вымирание. Именно мы, Джинны, дети Стихий, повергли Титанов. Не оттого, что любили человеческий род, но для того, чтобы ни одно существо, в воздухе или в воде, на земле или под землей, не смело возноситься выше нас.
Народы поклонялись мне, слабые покорно опускали головы под моим взором. Я держал в руках судьбы никчемных людей и распоряжался ими, следуя своим прихотям. Кровь сражений, пьянящее вино побед и лучшие женщины - я брал, что хотел, по праву сильнейшего.
Но время шло, и с его течением явился посланник, о котором мы давно ведали, но не желали признавать. Он пришел из пустыни, в его жилах текла благородная кровь, но человек был страшен не этим. Плоть от плоти людской, он был смертен, но ведал жизнью вечной, ибо в нем жила вера.
Сулейман – пророк Аллаха, правитель, принявший Его не только в тленных книгах и безответных молитвах. Он просил Аллаха о помощи, и Создатель даровал безграничные силы своему рабу, и мои братья оказались бессильны.
Когда они пали, пришел мой час. Передо мной предстал Сулейман, и я впервые узнал равного себе. Я открыл ему геенну огненную, но Сулейман, смеясь, шел сквозь пламя, и огонь не тронул его: так сильна была слепая вера человека в то, что Аллах, сотворивший Джиннов, дал также оружие нас повергнуть.
На хитрости он отвечал мудростью, на все удары отвечал с такой силой, что я, так и не покоренный, не мог более встать на ноги, ибо он лишил меня ног. Глумясь,
Сулейман подошел к искалеченному телу.
Знаю: он прочитал такую ненависть в моих глазах, что невольно отступил, опустив меч.
«Признаешь ли ты себя побежденным?», - спросил тогда Сулейман.
«Никогда!», - я плюнул дымящейся кровью на его белоснежные одежды. - «Отруби мне голову, и ты освободишь дух. Рано или поздно, с помощью Аллаха или Иблиса, но я вернусь, и тогда моря покраснеют от крови предателей, а твоя голова послужит кубком для вина…»
Но Сулейман был мудр. Он знал, что нет власти над теми, кто отказывается принять свое поражение.
Сквозь сгущающиеся тени смерти я следил за человеком: Соломон ушел для того, чтобы вернуться с книгой и лампой для курений. Он преклонил колена и обратился к превосходящим его силам. Он умолял, заклинал, требовал, и слова - бесполезные в устах безбожника - превратились с грозное оружие пророка.
Сулейман не был способен уничтожить меня, но мог даровать забвение. Заточить в сосуд, закрыть воском и наложить свою печать: единственное, что удержало бы Джинна.
Я просил и угрожал тем, кто свидетельствовал мое поражение. Мои воины и мои женщины, те, которых я одарил богатством, славой, властью – мои предатели и мои палачи. Никто не пришел на помощь.
Разгоняя застилавший сознание туман, я поклялся, что выполню любые желания того, кто освободит меня.
Ни один.
2.
Я очнулся ото сна на берегу моря, у моих ног лежал испуганный юноша. Я понял, что оказался свободен волей случая: несчастный бедняк сломал печать, не подозревая о последствиях своего деяния.
Но я помнил клятву и потому согласился служить юноше, познавая тем временем новый мир. День за днем я, изумляясь, изучал жизнь вокруг: новые земли, богатства, страны, новая вера в новых домах. Не осталось и следа от былых разрушений и почивших правителей.
Не изменились только люди. Я видел вокруг те же пороки, что и сотни лет назад: жадность, злоба, ненависть, прелюбодеяние. Предательства.
Все они - мужчины, женщины и дети - были глубоко мне противны.
Алладин - так называли моего невольного спасителя - не вызывал во мне особого отвращения, не более прочих. Я знал его породу: беспечный и глупый человек, чрезмерно падкий на славу, золото и развлечения. Алладина любили женщины: словно мух на сладости, их неудержимо влекла красота и веселый нрав молодого преступника. Да, Алладин промышлял воровством, пока ему не посчастливилось найти волшебную лампу – но какое мне, Джинну, до этого дело?
Я одаривал его деньгами и драгоценностями – главной страстью юноши, по временам наблюдая за опасными, как любил хвастать Алладин, приключениями. Детские забавы бездарного мальчишки… И все же я по-своему привязался к этому безобидному, себялюбивому существу, испытывая нечто вроде отеческой снисходительности к избалованному, но в сущности не злому ребенку.
Я полагал, что так будет продолжаться долго: Алладин был молод, а развязать клятву могла только его смерть. Нарушать же слово я не хотел: боязливое уважение вора меня вполне устраивало, я не желал ничего менять.
До поры до времени.
3.
Алладин все чаще засматривался на дворец султана, и его горящие глаза выдавали не только мечты о драгоценностях, спрятанных в бездонных хранилищах сокровищницы.
Я видел подобное и раньше: юноша был влюблен. Алладин по-прежнему проводил ночи с разными женщинами, его душа принадлежала не им.
Наконец, он все же решился обратиться к своему Джинну с просьбой. Я не удивился, узнав, что Алладин позарился на единственную дочь султана, ведь столь высокая цель тешила тщеславие самовлюбленного глупца.
Юноша хотел проникнуть во дворец, минуя стражу, и, как только вышла луна, я сделал его невидимым для посторонних и перенес в сад, где гуляла его возлюбленная.
«Жасмин», - тихо окликнул Алладин. Так я узнал, как ее звали. Имя хрупкого белого цветка с вяжущим, сладким ароматом.
Девушка испуганно вскрикнула, но тут же с облегчением рассмеялась, узнав в незнакомце Алладина. Торопливый, легкий разговор достиг моего слуха: она умоляла вора не подвергаться опасностям и уйти. Со смутным разочарованием я понял, что Жасмин неравнодушна к красивому юноше, иначе в ее голосе не читалась бы столь страстная тревога за его жизнь.
Алладин привлек Жасмин, и, удерживая ее за руку, поведал обо мне. Привычный к людской глупости и трусости, я ожидал слез, но девушка только с любопытством рассматривала пугающее нечеловеческое обличье последнего Джинна.
Ее мягкие, бархатные глаза лани таили в себе мерцающие темные воды. Я с удивлением и страхом увидел в них женскую силу созидания, которая заставляла нас, Джиннов, раз за разом искать себе смертных жен. Природа женщины, полностью противоположная разружающей сути Джиннов - любовь ко всему сущему, редкий, бесценный дар поистине светлой души.
Когда Алладин заговорил о столетиях заточения, нежная рука Жасмин осторожно коснулась моей щеки в бесконечно ласковом жесте: она пожалела меня! Меня, презиравшего весь человеческий род; меня, который не щадил никого и ничего, никогда не ожидая подобной милости.
«Несчастный Джинн», - шепнула Жасмин, и этот шепот отозвался в моем окаменевшем сердце так, как не отзывались в нем ни желание, ни ярость, ни боль.
Поздно ночью, охраняя сон Алладина, я мог думать лишь о Жасмин, я был полон ею.
С мучительной ясностью каждое мгновение встречи проходило перед внутренним взором. Я снова и снова слышал ее приглушенный голос, выдающий скрытые грани своевольной, страстной натуры. Я видел большие, раскосые к вискам черные глаза Жасмин, полные чувства, смягченные состраданием даже ко мне, последнему из достойных ее ласки.
С возрастающей тоской я наблюдал, как Жасмин не может отвести глаз от низкого, лживого вора. Щемящая боль заполнила сердце, когда я разгадал ее беззаветную веру в Алладина - в пустого, недостойного человека. Это была вера, перед которой рушатся горы - это была любовь.
Но вот Алладин берет ее за руку, осторожно снимая покровы струящихся одежд, и я вижу перед собой Жасмин - всю ее. Гибкий стан, тяжелые полушария груди под невесомой голубой тканью, округлые сильные бедра, которых еще не касался мужчина, точеные черты смуглого лица, чувственные полные губы… Она похожа на статуэтку из черного эбонита: безукоризненная работа Небесного Мастера.
Она прекрасна, и прочие слова только унизят ее - пока что неосознанную, полудетскую, игривую - власть красоты.
Я задыхался от нахлынувших чувств, стремительно увлекающих в безнадежную тьму желаний. Но увы: словно окаменев, я не двинулся, пока зависть и ревность терзали душу. И сейчас, вспоминая ту ночь, каждое движение Жасмин, каждый жест, предназначенный не мне, ранят также глубоко.
К счастью, пытка была недолгой: Алладин, осмелев, потребовал поцелуй, и девушка убежала, полная смущения и страха перед самой собой - перед готовностью отдать юноше все, что бы он ни попросил.
4.
Не прошло и дня, как вор вновь обратился за моей помощью. На этот раз Жасмин в страхе за возлюбленного просила перенести их прочь из Аграбы. Я создал ковер-самолет, я сам был тем ковром, послушно распростершись у ее ног, по мне ступала Жасмин и именно мне она благодарно улыбнулась – о, если бы только эта улыбка не была наградой за встречу с Алладином!
Пользуясь любой возможностью, самым тонким намеком, движением, интонацией голоса, опираясь на огромный опыт знания человеческой природы, я жадно познавал Жасмин, лихорадочно выискивая в ней неизбежные изъяны - лекарство от моей безнадежной страсти. И... не находил.
Капризная, лукавая, дерзкая, упрямая – я надеялся, что это отвратит меня от девушки, но она лишь стала желаннее. И все же я был счастлив, безумно, бесстыдно счастлив, что Творец отважился на создание моего совершенства.
И, словно в насмешку, Аллах отдал драгоценную жемчужину в руки, недостойные касаться песка, по которому она ступала. Принцесса, дочь султана, дорогой и красивый трофей - вот то, что питало низкое чувство Алладина.
Но Жасмин верила словам вора, многократно повторенным другим женщинам, а потому убедительным, и это приносило мне боль едва ли меньшую, чем осознание того, что не мои руки касаются ее.
***
Я охраняю покои принцессы, и стража не слышит те звуки, что невольно свидетельствую я.
Я стараюсь не думать, что происходит там, за расписными закрытыми дверями, страшась представить себе сплетенные тела любовников, самые интимные ласки, самые сладкие стоны.
Я не хочу видеть, но ясно представляю искаженное страстью лицо Жасмин и ее невольную - не улыбку - но животный оскал откровенного наслаждения.
Я боюсь, что это сильнее меня, и каждое мгновение сдерживаю безумное желание убить Алладина, погрузить руки по локти в его тело и рвать зубами плоть.
Но я люблю тебя, Жасмин, и потому, как верный пес, покорно охраняю покои.
Я никак не могу отогнать навязчивую, соблазнительную мысль. Я думаю о глубоких молчаливых водах океана, о рыбах, пожирающих еще теплое тело, о лукавой улыбке Жасмин, о быстротечных годах, полных счастья обладания ею.
Сложно ли будет изобразить Алладина?
Я так люблю тебя, Жасмин.
И однажды я сломаюсь.